Сегодня, в 2005ом, достав из дальнего угла несколько своих старых рассказов, я обнаружил, что, хотя их названия звучат в 21 веке, быть может, высокопарно, их все можно объединить, как:
 

                                                 Простые Притчи 

                                            

      Смысл каждой притчи сегодня для меня оказался яснее, чем в период написания 14-22 года тому назад, и, при всех несовершенствах стиля, не стану редактировать - ни свою молодость, ни, тем более, смысл запрещенных лет.

      
Рассказ "Человек, который предвидел Беду" был написан на исходе "застоя", заброшен в дальний угол и забыт. Предвидение - автора, а не героя рассказа, оказалось, к сожалению, точным. Написание остальных рассказов совпало по времени с распадом Союза. Все пять - впервые видят свет на моем сайте.

     Я надеюсь, что
со временем добавлю к "Простым Притчам" и другие, небольшие по объему (О rus! О Мировая Деревня! O World Wide Web!) Так что заходите еще.

     30.11.05 Добавлены два рассказа: "След на песке" и "Шахматы с Патриархом"
                      Время написания примерно то же, что у предыдущих, за исключением первого - 90-91 гг.

     20.12.12  Добавлены иллюстрации к каждой притче, представляющие собой компьютерную графику автора, а в одном случае ("Шахматы с Патриархом") - синтез фотографии и компьютерной графики.
                                                   
 Человек, который предвидел Беду    Притча о том, почему в новейшей российской истории всё случилось так, как случилось.       
                                                                               
 
Двор диалектики    Притча о причинах одиночества
                                                                             
Происхождение Искусства   Притча об интеллигенции и "здравом смысле"

Герилья реки   Притча о том, как спасается Жизнь - от невыносимой боли

Повседневная Вечность   Притча о религии и Любви 

След на песке  Притча о потоке сознания

Шахматы с Патриархом  Притча о правилах игры 
                                 

                                                                    
Человек, который предвидел Беду
                                       

           
Родившись, он заорал, как и все детеныши человека, разве что чуть погромче. Позднее он пришел к выводу,  что способность предвидеть Беду изначально присуща каждому человеческому существу, но со временем она, по неким таинственным причинам, притупляется. Впрочем, еще позже у него возникли догадки и по поводу этих странных причин.
          Первый симптом появился еще в детском саду, когда, сидя за столом с новым, толстым соседом, он ощутил головную боль, возраставшую по мере того, как слюнявая мордочка толстяка расплывалась в ехидной улыбке. Вместе с головной болью возрастал беспричинный страх. И что же - толстяк не заставил себя долго ждать: незаметным движением схватив кусок хлеба, он моментально раскрошил его и разбросал крошки на столе перед мальчиком. Вслед за этим раздался победный крик толстяка:
  - Тетя Таня! Тетя Таня!!!  У него крошки! -  В поросячьих глазках сверкал праведный гнев торжествующей справедливости.
          Кончики губ тети Тани, и без того повисшие на желтом от недосыпа лице, поползли еще дальше вниз: 
Федор пришел вчера, к удивлению, почти трезвый, забрал вещи, а тут еще печень, о Господи.
  - Крошки??!   У него крошки??!!  - И пошло, поехало.
           Вначале мальчик искренне удивился - как могла придуманная толстяком версия о его неряшестве так быстро обрести реальность во взрослом мозгу тети Тани, удивление на короткое время заслонило боль от ее крика и злорадного хохота толстяка, но в следующую секунду он ощутил, что присутствует при новом для себя явлении внешнего мира, явлении очень важном, очень для мира характерном и таком нестерпимом, что хочется исчезнуть, то есть не убежать от толстяка и тети Тани, а раствориться, исчезнуть вообще. Он назвал это явление Бедой, и некоторое время спустя он вспомнил, как почувствовал исходящую от толстяка головную боль, когда еще не было причин подозревать его в какой-либо мерзости.
           Так он стал Человеком, Который Предвидел Беду. Он вспомнил об этом случае уже девятилетним, спускаясь по трапу вместе с товарищем в речной трамвай. Огромное летнее солнце уже наполовину скрылось за далекие берега извивающееся реки и в мягкой сумеречной прохладе, в покое, незаметно обволакивающем мир, вдруг мелькнуло и исчезло что-то однажды уже виденное. Появилась неясная полувзрослая тоска. Волны чуть слышно шлепали о борта катера. Товарищ рассказывал про футбол. Девочки, сидящие впереди, о чем-то шептались, периодически разражаясь смехом. Сомнений не было, во всем этом присутствовал неуловимый привкус Беды.
 - Полузащитники у нас не годятся, разве что... - говорил товарищ. 
 - Извини - сказал мальчик и пошел по проходу между креслами. Куда идти - не было ясно... на нос, нет...  скорее на корму... Да, на корму.
- Да кто или что тянет меня туда? -   думал мальчик, но шел в летней толпе на корму, на нос и опять на корму, пытаясь превозмочь головную боль, нараставшую с каждой секундой, совсем как тогда, в детском саду. Так он и ходил, пока не увидел на корме человека, к которому шел.
          Человек сидел на корме - за ним развивался флаг и бурлила вода от винта катера. Он задумчиво вертел в руках зажигалку, брезгливо, но как бы и с интересом разглядывая ее, будто раздумывая, не бросить ли ее за борт, и все же медля. Мальчик стоял рядом и смотрел на него, усиленно морща лоб и пытаясь понять, в чем тут дело, а голова уже раскалывалась от боли, жара, наверное, и когда же это кончится, так болит, и уже нет сил терпеть, и хочется прыгнуть в воду, пусть даже под винт....и тут неожиданно боль прошла, и тогда он увидел, в чем тут дело.
          Человек в это время неторопливо опустил руку в карман, достал сигарету, также неторопливо стал разминать ее большим и указательным пальцами, а мальчик уже знал, что эта сигарета будет последней каплей, что месяца через три этот человек будет лежать, хрипя и задыхаясь - бледная тень сегодняшнего, сидящего на корме, неимоверными усилиями втягивая в себя каждый драгоценный глоток воздуха, и неслышно входящие будут шептать друг другу -  Ничего не поделаешь - и потом будет уже совершенно адская боль, и облегчение, и последний глоток воздуха.
          Выбора не было. Мальчик подбежал к нему и остановился.
- Что, малыш? - улыбнулся человек.
- Дядя... не курите...пожалуйста -
В улыбке человека удивление перемашалось с иронией.

- Но ведь здесь не закрытое помещение. Здесь нет таблички, малыш -
- Это не для меня, для Вас. Вам нельзя курить! -
- Это почему? Капля никотина убивает лошадь? -
- Да...Это вас убьет! -
- Угу. Видишь ли, малыш... Ты, видимо, добрый малый... Как бы тебе это объяснить... В общем, в моей жизни нет
ничего такого,  что заменило бы мне табак. От этого трудно отказаться. Да и незачем. Так что прости, но я закурю,
 малыш. И он сунул сигарету в рот, чиркнул зажигалкой, с жадностью вдохнул в себя дым, чуть сморщился и
выпятил челюсть, и мальчик понял, что ничего уже поправить нельзя,  потому что он с таким смаком затягивается,
многоопытный, мужественный и мудрый, в меру циничный мужчина, и он точно знает, что ему делать, и поэтому уже
ничего сделать нельзя.
         Мальчик жил дальше и стал юношей, и теперь ему было ясно, какое место в мире занимает Беда, но по-прежнему
удивляло то, что никто, кроме него, ее не предвидит.
         Произошло так, что он попал на свадьбу к своему дальнему родственнику. Первый в жизни костюм и галстук, который хочется разорвать на куски или на нем повеситься, настолько он нелеп и не нужен, и крики "горько!", и пьяный смех, от которого трясутся бокалы и водка льется на стол, и мальчишеские острые углы в жестах и словах, а посреди этой грохочущей и веселящейся Беды пара танцующих молодоженов, плотоядно пожирающих друг друга глазами, и вот она, старая знакомая головная боль, хотя он не выпил ни капли спиртного, потому что искусственное веселье противно, и две таблетки, предусмотрительно положенные в карман, не помогают.
 
       И когда головная боль достигла апогея и исчезла, юноша вскочил с места и бросился по чьим-то ногам к танцующей паре, которой не терпелось скорее добраться до постели, и схватив невесту за руку, вырвал ее из объятий жениха.
        После секундного замешательства раздались крики и чья-то сноха рванула его за волосы, а чья-то то ли теща, то ли кума закатила ему оплеуху, и вся публика рыгала перегаром и кричала, что сопляк перепил, а невеста поджала губки и сказала - Идиот! - юноше, который предвидел Беду. И когда его вытолкали на свежий воздух, он сел на крыльцо и заплакал от бессилия, потому что -
        Через пол-года муж целый день драл горло на стройплощадке,
потому что не завезли вовремя бетон, потому что Савельев не подписал, а Петров не завизировал, и никто не был виноват, но дело стояло, и висел над стройплощадкой густым туманом ветвистый русский мат, а потом он выпил стакан водки, дальше - отказался и пошел домой, и не успел он войти, как жена завизжала,что она не родилась для того,чтобы жить на сто пятнадцать рублей, и его передернуло от отвращения к ней, брюхатой и отечной, и потемнело в глазах, и все зло мира сконцентрировалось в этом огромном безобразном животе, и тогда он с размаху ударил по ее животу ногой, обутой в грязный от стройплощадки сапог, а через секунду уже ничего нельзя было поправить, и ребенок родился мертвым, а жена осталась жива, но пожалела об этом.
        А юноша жил и становился мужчиной, и это было очень трудно - сохранять мужество, когда видишь Беду лицом к лицу, но не можешь ничего с ней поделать, и твое мужество заключается только в том, чтобы терпеть и смиряться.
        Он уехал учиться в областной бетонно-асфальтовый центр, и вслед за ним поползли слухи,что он водит за собой Беду, всюду видит только плохое, всех людей считает подонками, любит только себя, что он создает проблемы, делает из мухи слона,что он нытик, слюнтяй, меланхолик, левый оппортунист. Когда люди убедились, что он действительно предвидит Беду, вокруг него образовалось обширное пустое пространство с границами из ненависти и подобострастия, и он привык к одиночеству.
        К тому же он и в двадцать лет никак не мог понять, зачем люди пьют и сохранил стойкое отвращение к табаку. Более того, он все еще не знал женщин, чего ни друзья, ни умудренные взрослые уже решительно понять не могли. А он упорно считал, что природа гораздо рациональнее, чем о ней думают, например, что называется - на полном серьезе уверял, что мужчины и женщины это половинки каких-то бывших существ и эти половинки ищут друг друга, и таким образом, зачем ему ложиться в чужую постылую постель ( - А когда же гулять, как не сейчас?! - отвечали взрослые) если где-то уже родилась Девочка, Которая предвидит Беду.
        Студент был как студент, троечник-четверочник, разве что слишком часто пропускал лекции, но, если приходил, то задавал слишком много вопросов. Преподаватели бесились, потому что в его вопросах было много Беды - если копнуть, она оказывалась в любой теме, и ответить было нечего, и возникала головная боль.
        В холле общежития был телевизор и в нем каждый вечер образцовые колхозы перевыполняли план по мясо-молочной продукции, не говоря уже об овощах, но в магазинах были только рыбные консервы, от которых булькало в животе, и когда они ездили в колхоз на картошку, университет за них доплачивал, а в бензиновом смоге города бродили пьяные, ни во что больше не верящие, кроме победившей Беды, и падали в грязь под большими и красивыми лозунгами.
       А потом к ним пришел новый преподаватель, который не боялся никаких вопросов и юноша, который предвидел Беду, тоже не боялся его, потому что у седого преподавателя была великолепная всепонимащая улыбка и наивно-бесстрашный детский взгляд и он был одним из немногих преподавателей, от которых не исходила головная боль. Звали его Виктор Филиппович, и казалось, что он стоит над Бедой, как над пропастью, а улыбается так уверенно,  будто умеет летать. Бесстрашие этого человека перед Бедой объяснялось привычкой - он был опытным альпинистом Беды, и свое восхождение начал еще будучи вихрастым Витей, в том далеком кабинете с фикусами и коврами, где его спросили, как он мог прозевать своих родителей, классовых врагов, саботажницу-мать и отца-эсера-троцкиста-кадета, шпиона Пилсудского, Маннергейма и Чан Кай-ши. И вихрастый Витя ответил вопрошавшим, что это они - классовые враги, и он никогда, никогда, никогда не отречется от мамы и папы, и он не отрекся ни от отца, успевшего крикнуть - Да здравствует Сталин! - ни от матери, не вынесшей и половины этапа. И тогда он был сам брошен в лавину снега, непосильного труда, колючей проволоки и беспощадного света звезд, там он нашел врагов, и среди них Врага, который, шутя, сообщил ему, что это по его, лейтенанта НКВД, инициативе был арестован его отец, там он нашел и друзей, и потерял их, одного за другим, там он полюбил женщину которая жила с вором в законе из ужаса перед ним, и в жестокой драке с вором в законе он получил удар финкой, но все-таки победил, а потом получил еще три удара от других воров, а его любимую женщину нашли с перерезанным горлом.
       Потом началась война, и штрафники шли первыми, и он был ранен четыре раза легко и один раз тяжело, и он тысячу раз должен был умереть, но он выжил, и вернулся на фронт, уже не штрафником, но был взят в плен под Новочеркасском, бежал из лагеря в Бургундии и маки прозвали его Пети Виктор.
       После войны он сменил два десятка профессий, но душа его принадлежала только одной идее - он считал своим долгом разобраться, откуда взялось столько Беды и почему благими намерениями вымощена дорога в ад. И поэтому вечером при свете керосиновой лампы, под шум коммунальных свар он изучал историю и экономику, психологию и философию, и уже тогда начал делать кое-какие наброски, иронически озаглавленные "Всеобщая теория Беды". И тогда кто-то из соседей, плевавших в чужие кастрюли, донес на него, и с него сорвали медаль "За отвагу" и орден Красной Звезды и снова швырнули в лавину снега, колючей проволоки и беспощадного света звезд, и это было и тяжелее, и легче, чем в первый раз, а потом - неожиданно амнистировали, а в пятьдесят шестом вызвали в тот далекий кабинет с фикусами и коврами, и вернули орден и медаль, и извинились за отца-шпиона и за мать -   саботажницу и за него самого, извинились за беспощадный свет звезд и за его любимую женщину, найденную с перерезанным горлом, но при этом отказались судить его врагов. И когда он вышел из кабинета, ему было трудно дышать и ноги не слушались, и он заплакал - первый раз во взрослой жизни.
        А потом он стал искать своего Врага, чтобы самому судить и казнить его, и нашел его через много лет, когда сменилось уже много времен и духов времени, на зеленом холме над сверкающей водой, где пели птицы и калитка вела в сад, и веселая внучка сидела у Врага на коленях и щипала его за бороду, и он сказал ей, чтобы она пошла погуляла, его голос дрожал и руки дрожали, и он говорил, что выполнял приказ и во всё верил, как и все, что такое было время - и Виктор Филиппович повернулся и вышел из этого сада, чтобы не увеличивать количество Беды в мире.
       Он стал историком, преподавателем истории, а по вечерам по-прежнему разрабатывал свою всеойщую теорию Беды, а по четвергам и иногда в другие дни к нему приходили его студенты и далеко за полночь он поил их чаем с булочками, потому что к этому.времени голоса хрипли от споров и им было необходимо промочить горло. Виктор Филиппович полюбил этих ребят, а эти вечера стали основным содержанием его холостой и бездетной жизни.
      Они спорили обо всем на свете и у каждого из студентов была своя собственная теория происхождения Беды. Один говорил, что Беда изначальна и неистребима, другой, что весь мир - и есть Беда, третий,  что Беда это оборотная сторона мира, а Виктор Филиппович больше молчал, а потом отвечал каждому, сопровождая свои короткие ясные ответы детской улыбкой человека, прошедшего весь возможный для него ад, и потому бесконечно доброго.
          Доброта Виктора Филипповича сочеталась с совершенно непоколебимым умением сказать "нет," и было бесполезно просить его на экзамене, если тебе самому было ясно, что на три ты не тянешь, а, если кому-то приходило в голову сыграть на лекции в морской бой, то после первого и последнего предупреждения он совершенно железно терял право на посещение лекций Виктора Филипповича, но в этом не было его личной обиды. - Должен с печалью констатировать,  что вам рано пока учиться, дорогой мой -
      Студенты пошли бы за него в огонь и в воду.
          Наброски о Всеобщей Теории Беды давным давно уже превратились увесистый фолиант, суть которого заключалась: в том, что Беда представляет собой чрезвычайно сложный извилистый лабиринт с человеком внутри, и цель существования человека - нащупать, а лучше вычислить свой путь и выйти наружу.
         Был светлый воскресный полдень, когда юноша, который предвидел Беду, спешил в гости к Виктору Филипповичу и, спустившись в холл, приготовился поскорее миновать тусклый конус головной боли, излучаемый телевизором, но был остановлен у выхода толстым комендантом общежития, который поймал его за руку.
        Да, действительно, он и забыл, сегодня выборы, и холл был украшен лозунгами и портретами кандидата в депутаты, доярки Фроловой, из всех углов сияли выпуклые глаза восторженной дуры, и юноша, который предвидел Беду, при всем уважении к труду молочницы, как и к любому труду, не собирался принимать участие в ее избрании, потому что считал,, что тысячи людей достойны этого больше, чем она, потому что был на ее встрече с избирателями, буквально тысячи, не говоря о таких, как Виктор Филиппович, которые почему-то никогда никуда не баллотировались. И разумеется, юноша который предвидел Беду, уже знал, что это не ирония и не каприз судьбы, что для обладателей огромных кабинетов и обширных кресел гораздо спокойнее и безопаснее иметь дело с аплодирущей дояркой Фроловой, чем с такими, как Виктор Фалиппович, и он знал, что само слово "выборы" предполагает наличие, как минимум, хотя бы двух вариантов, но тут даже двух не было, и хоть трижды проголосуй против, хоть лопни, все равно вечером по телевизору с милейшей улыбкой тебе объявят, что доярка Фролова получила всенародное одобрение, собрав девяносто девять и восемь десятых процента. Поэтому юноша, который предвидел Беду, не хотел принимать никакого участия в этой головной боли, но комендант упрямо тянул его за руку в свой кабинет, временно превращенный в избирательный участок, а юноша сопротивлялся, и толстого коменданта прошиб пот тридцать седьмого года, а потом и всех последующих, потому что прыщавый кретин не хотел потратить пять минут и бросить бюллетень в урну, что ему стоит, и комендант почувствовал, как внутри него начинает шевелиться самая настоящая ненависть и он сказал этому прыщу, что он скотина и, крепко держа за руку, продолжал волочь его мимо телевизора к избирательному участку, и, в конце концов втолкнул его туда, где стояла урна, излучавшая сильнейшую головную боль.
       И юноша, который предвидел Беду, скорее схватил проклятый бюллетень, и, держа его в вытянутой руке и отворачиваясь, бросил его в этот почтовый ящик Беды, потому что ничего, кроме Беды, не могло принести избрание доярки Фроловой, и стремглав выбежал на улицу, торопливо шаря по карманам в поисках таблеток от головной боли.
      Он проглотил сразу четыре штуки, но у него не было таблеток, помогающих от стыда, и ворвавшись к Виктору Филипповичу, которого он застал в фартуке, занятого майкой посуды, он начал сотрясать воздух и рубить его руками на куски, потому что комендант волок, Вы понимаете, волок его за руку, это уже конец, это полный предел, нарушение конституции, новый царизм, опричнина, черт знает что, мать так-перетак толстого коменданта, и пора уж выходить на улицы, строить баррикады, так-перетак, вылетать в Женеву и начинать все сначала.
      Виктор Филлипович молча выслушал его, домыл тарелку, не торопясь вытер руки и тогда - утвердительно спросил -
  - Я полагаю, ты не завтракал сегодня, дорогой мой? -
       Юноша, который предвидел Беду, вскочил с кухонного табурета, побагровел и начал было опять рубить воздух руками, но рука учителя легла ему на плечо и властно вернула на табурет, а некоторое время спустя он был накормлен, после чего увидел, что в окне все еще светит солнце, ветер колышет листья и в песке возятся малыши.
        И тогда Виктор Филиппович сел напротив и как дважды два объяснил ему, что от рубки воздуха мир не изменится, что справедливого гнева, пожалуй, вовсе не существует и он всегда ведет в сторону - обратную той, куда зовет, и - Лучше на первых порах навести порядок в той части Вселенной, которая ограничена физическими параметрами твоего тела -
        После этого они проговорили еще часа три и на следующий день юноша, который предвидел Беду, начал новую жизнь. Ранним утром, когда ночь замирала в предчувствии рассвета, он дважды обегал свой микрорайон и его легкие шумно впитывали еще не успевший насытиться отработанным бензином воздух, а потом, приняв душ, возвращался тихо, чтобы не разбудить товарищей, до трех часов игравших в преферанс, и ложился на свою кровать под портретом Че Гевары.
  - Я абсолютно спокоен - шептал он - Я спокоен. Я ничего не боюсь. Беда уходит. Нет никакой Беды. Беды не существует - Вставало солнце.
        И действительно, через месяц он почувствовал результат: будто тяжкий груз на плечах становился все более легким и плечи понемногу расправлялись, щеки порозовели, все чаще украшались прелестными ямочками снисходительной улыбки юности, жить становилось поразительно легко, и обширное пустое пространство вокруг юноши, который предвидел Беду, наполнилось множеством великолепных друзей, восхищенных его походкой, бицепсами и остроумием.
        Виктор Филиппович же любовался больше всех творением рук своих и не мог нарадоваться до тех пор,  пока в один прекрасный день юноша, который предвидел Беду, не заявил ему, что слово Беда, в общем-то, ничего не означает, потому что так называемая Беда - это всего лишь фикция, мираж, обман зрения, или попросту говоря, ее, Беды, нет в природе.
    - Как же так... дорогой мой? Я учил тебя не бояться Беды, но не игнорировать ее!  Разве может быть ошибка страшнее этой? Как мог ты, который всегда предвидел Беду, превратиться в страуса?" - неожиданно для себя в растерянности проговорил Виктор Филиппович, и тут же пожалел о своей резкости,  потому что юноша, который предвидел Беду, рассмеялся ему в лицо и вышел, не попрощавшись, и перебежал дорогу на красный свет, потому что кому нужны дурацкие правила, когда жизнь такая бессмысленная и смешная штука,  главное вовремя перебежать, а ноги легки и быстры, и пропади он пропадом, нелепый и несчастный старик.
        Он пошел уверенным шагом к себе в общежитие и безболезненно миновал телевизионный конус, потому что так и надо, все нормально, нет, нет, нет никакой головной боли, дорогие товарищи и, поднявшись к себе наверх, он предложил себя четвертым, а они как раз искали четвертого, потому что Генка побежал за портвейном, и они почти не удивились и похлопали его по плечу, он сыграл семерную, восьмерную и мизер подряд, хотите верьте, хотите нет, новичкам везет, а тут и портвейн подоспел и Генка даже не обиделся, что заняли его место, потому что сегодня получили стипендию и портвейна было навалом. Еще один мизер, у носатого Боба сдали нервы, и он подсел на девятерной,  за удачу, мальчики, за твою удачу, это противно только в первый раз. Но зато как тепло и хорошо стало потом, и он выигрывал и выигрывал, какая уж там Беда к чертовой матери, а через месяц не осталось и воспоминаний о какой-то там абстрактной Беде, сегодня мы юны и полны сил, а - завтра тусклые старики, потом закуска для червей, поспешим!
        Как хороши сигареты, как приятно туманят голову и гасят нервы, особенно когда выпьешь, а как славно танцевать рок, когда голос и гитара поглощают, объединяют всех нас, а в двадцати сантиметрах от тебя трясутся две великолепные упругие грудки, обтянутые эфемерной блузкой и знаешь точно, что мы с ней сейчас хорошо выпьем и выйдем  в обнимку, и есть пустая хата, и я не дам ей спать до утра, какой кайф!
       Женщины оказались гораздо доступней, чем он думал и проблем с ними почти не было: привет, Ира, очень жаль, Света, приходи в подвальчик, Вера, там играют "Аргонавты", вот это да, преферанс отпадает, чуваки, у меня стрелка, до сессии еще неделя, спихнем и забудем всю эту лажу, не в третий раз. Беда умерла.
        После экзаменов пошли пить пиво, ребята его угостили,  потому что денег у него уже не было, а так нужен был хотя бы червонец, потому что вечером ждала Таня, а он уже целый месяц ни с кем ничего, и здорово припекло. Они смешали пиво с портвейном и было весело, но финансово-сексуальная проблема висела над ним, как Дамоклов меч, потому что неприлично же прийти к девочке без бутылки или не пригласить ее в бар, и тут он познакомился с каким-то Федей, отличным чуваком о четырех глазах, который рассказывал потрясающе смешные анекдоты про инвалидов.
       И в какой-то момент Федя показал ему на своего друга Кешу, который уже "приехал" и лежал навзничь, на заплеванном полу пивной, и Федя сказал,что надо помочь Кеше, вывести его на воздух потому, что у него еще, кажется, есть червонец. И когда человек,который когда-то предвидел Беду, поднял взгляд над кружкой пива с портвейном и убедился,  что у всех окружающих по четыре глаза, а Федя в самом деле такой милейший парень и рассказывает такие смешные анекдоты про инвалидов, он обнял Федю и они вдвоем подняли и вывели Кешу, который пришел в себя и начал блевать, а Федя в это время придерживая его одной рукой, второй - достал заветный червонец у него из кармана и подмигнул двумя правыми глазами человеку, который ненавидел Беду, и он подмигивал так, что было смешно до колик, а потом они положили Кешу на траву и вернулись в пивную, где разменяли червонец на две пятерки, все по-честному. Потом они еще что-то там выпили и, когда он вышел, в мире не осталось и тени Беды, а была только серая и злая свобода, и мир так смешно раскачивался туда-сюда, будто под крылом самолета, то и дело меняющего свой курс.
       Было очень забавно вообразить себя летчиком и он крепко схватил руками воображаемый штурвал, чтобы избежать штопора, ему это удалось, но теперь крен в другую сторону, вот здорово - это был высший пилотаж, доступный только такому асу, как он и он летел, огибая множество живых препятствий, вперед и вперед, только он забыл - куда,, и какая разница, но, когда он нажал кнопку звонка и увидел изумленное четырехглазое лицо Тани, то он расхохотался, потому что ее ужас был невыразимо приятен. Она, кажется, что-то закричала, отшатнулась, попятилась ,забилась в угол, и тут он опять расхохотался, потому что дальше ей отступать было некуда и он вкатил оплеуху подлой шлюхе, потом вторую - а чего она, в самом деле - и сделал с ней все, что хотел, абсолютно всё.
        А когда вернулось тиканье часов на тумбочке, ему стало так мерзко, потому что - Ты теперь так и уйдешь?! - и пришлось бежать прочь, зажав ладонями уши, и он бежал до тех пор, пока не обнаружил себя стоящим перед столом, за которым Виктор Филиппович продолжал разрабатывать всеобщую теорию Беды.
  - Я пришел предъявить Вам счет - сказал человек, который проклял Беду  - Да ... да. Именно так. Я пришел предъявить Вам счет! -
       Виктор Филиппович встал, положив руку на свой самопальный фолиант.
- Вы всю жизнь себя обманывали - сказал человек, который...
- И меня, и всех нас. Вы прошли через ад, так и оставшись добреньким простачком. И что же, шут Вы гороховый?! Так и подохнете в одиночестве, под насмешки соседей. Сейчас я вам покажу, чего стоят все ваши беды -
      И он вырвал самиздатовский том из рук остолбеневшего Виктора Филипповича, швырнул на пол и чиркнул зажигалкой. Виктор Филиппович и не думал сопротивляться. Пожелтевшая бумага весело вспыхнула.
- Горит не хуже туалетной!  - сказал тот, который...
-Ты смог...то, чего не смогли...ни в тех лагерях...ни в этих - пробормотал Виктор Филиппович, оседая на стул, а тот - смотрел пустым взглядом, как зеленеет его лицо, закатываются глаза и приоткрывается рот.
      Потом он вышел в ночь из подъезда и остановился в дверном проеме, а Человек, Который Предвидел Беду, навсегда
исчез, потому что НИЧЕГО НЕ БЫЛО, ты понял, НИ-ЧЕ-ГО НЕ БЫ-ЛО, абсолютно ничего, а был только мощный коктейль из портвейна с пивом, а потом немыслимое, невозможное, полностью преданное забвению, опущенное в подвалы сознания, и люди плакали от сопереживания, когда любимый студент Виктора Филипповича говорил на его похоронах, а через год - человек, который больше никогда ничего не предвидел, был избран комсоргом курса и бежал с большим букетом в руках к монументальному зданию роддома, где его ждала Таня с маленьким Витей, который орал также, как и все детеныши человека, разве что чуть погромче.


                                                                               
               

 

                                                                                                                   Двор диалектики

       Острые крыши падали углами вниз - в сумерки. Тепло дня мирно сгущалось, оседая к асфальту, лаская босые пятки - ведь смешна обувка, когда есть двор, такой теплый от приморского лета, и весело, и все впереди.
        - Раз, два, три, четыре, пять - я иду искать! -
      Отвернувшись от слепой стены, за которой - склады взрослых вещей, совершенно не интересных, я обнаруживаю страх одиночества (страх смешной - ведь я-то знаю, что все попрятались) и боюсь отойти от слепой стены. Друзья могут меня застукать - соперники по счастью, понарошку враги.
       Застукать девочку почему-то приятнее, и в этом кроется какая-то тайна - удел всемогущих взрослых, населяющих этажи. Поднимешь голову - над квадратным колодцем Небо - медленно, потихоньку зажигаются первые огоньки, а двор молчалив - не могли же они попрятаться в Небо? Вот возвращается домой пожилой скульптор, сухой обиженный взгляд неподвижных глаз. Я снова обреченно здороваюсь - он снова молча проходит мимо, высокомерно давая понять мне, пацану, что он не удостоит меня ответом. Мне стыдно, больно и непонятно, но скрытая схема-пружина уже сжимается в голове:
         Я узнаю о шестиконечной звезде, которой принадлежу - он умрет в психбольнице, оставив городу памятник Ильичу, неприличным жестом проклинающий мир. Этот скульптор становится для меня символом недоступности, непостижимости мира - благодаря ему я начинаю предполагать свое врожденное уродство и невозможность - такого очевидного - счастья жить. Но это потом, годы спустя, а сейчас он скрывается в темном дверном проеме, и я снова один.
         В дальнем конце двора находится его мастерская. Неизвестно, что там внутри, но я догадаваюсь, что там выдуманный им, воплощенный мир, вроде лошадей и людей, вылепленных мной из пластилина, но гораздо любопытнее и сложнее. Доступ туда закрыт. Действительность вне двора заманчиво-хаотична, выводы из нее безнадежно сложны, артефакт недоступен, надежно защищенный комплексами его творца, оставившего мне лишь страх и слепую веру.
         - Я иду искать! - громко говорю я, неизвестно зачем предупреждая своих друзей-соперников. Мой голос гулко звучит в пространстве двора, и я решаюсь отойти от стены, будто ведомый собственным испуганно-грозным голосом. Медленно продвигаюсь, осматривая все закоулки, и боязно мне… И точно - вот мой друг стремглав вылетает из-за пустых ящиков и неустранимо несется к слепой стене:
       - Чур я первый! -
   Мне уже не успеть… А вот еще девочка, что живет на резной веранде (а может, веранда - только внешняя часть семейной обители? - неожиданно сверкает догадка в моем мозгу) - я бегу наперерез, но снова не успеваю:
      - Чур я, чур я ! - кричит девочка, поспешно прикасаясь к стене.
   Я в отчаянии, но моя жертва от меня не уйдет - это сестренка моего друга. Она поступила неосторожно, преждевременно покинув убежище. Разгоряченный игрой, я набегаю на нее слишком резко и ловлю… Но что это, Б-же мой… Она плачет.
      - Я не хотел обидеть тебя! - говорю я в растерянности, но она отмахивается от меня своей тоненькой ручкой и ревет, ревет с наслаждением, и бежит в темный дверной проем, скорее домой… За ней убегает мой друг, и последней - та девочка, что живет на веранде. Она не рискует оставаться со мной вдвоем.  
        Я снова один, на этот раз безнадежно. Я стою посреди двора, молчаливого и опустошенного, и поневоле поднимаю голову вверх над колодцем миниатюрного мира, откуда звезды сбрасывают во двор злой игольчатый свет.
        На балкон стремительно выбегает тетя Тамара, мать моего друга и его сестренки.
      - Хулиган! - кричит она.
      - Я не хотел… - повторяю я механически, но и с вызовом, защищаясь.
  Я начинаю понимать, что за пределами двора мне никто не поверит и не поймет оправданий.



                                                    



                                                              Происхождение Искусства

         На Южном склоне Кавказа, в его западной части, у истока горной реки, на исходе лета, родился сын у суки с мужским именем Тузик и кобеля, с женским именем Мурка. Хотя происхождение имен было русским, их хозяином был сван, грузин из грозного высокогорья. Небольшая дворняжка Тузик родила толстого белого щенка с черными пятнами на лапах. Сомнений не возникало - отцом был мускулистый овчар, гордый и свирепый, клыки которого не раз вонзались в волчьи шкуры,  когда хозяин, пятнадцатилетний Тенгиз, мстил хищникам за похищенную козу - Мурка! - за зовом следовал дикий свист, и пес стремглав мчался к своему господину. Собак звали по-русски. На закате СССР, впрочем никому не заметном, чудовищно искаженный русский стал общепринятым языком Союза - в этом бывало немало юмора, происходившего из ошибок. В грузинском языке нет рода – вот и стал называться Муркой грозный пес-пастух, а его супруга - Тузиком.  
        Однажды Мурка исчез. Его новорожденный сыночек тоскливо поскуливал, Тузик жалобно выла, но Мурка не приходил. Тенгиз, беспокойно озираясь, выходил на середину поляны, и горы оглашал дикий призывный свист.
    
  Вечером у костра геологи и живший с ними художник оживленно обсуждали исчезновение Мурки. Высказывались разные предположения, одно другого страшнее, пока пес, грязный и усталый, через два или три дня неожиданно не появился.

        - Мурка, Мурка! - радостно закричал художник, а Мурка, подойдя, стал тереться о его ноги. Тенгиз услышал и выбежал из своей пастушьей хижины, что была метрах в ста двадцати от палаток геологов. Смеркалось, и никто не видел, как Тенгиз на бегу схватил огромный дровяной кол. Пес почуял неладное, но скрыться он не успел, и кол беспощадно обрушился на собачью спину.
        - Не бей , не бей! - закричал художник. Пес отчаянно взвыл и кинулся к кустам. Он больше не возвратился.
         Наступил сентябрь. Ударили первые заморозки, утренняя роса сменилась инеем, на рассвете серебрившим траву. Пастухи и геологи спускались с гор.
        - Мурка , Мурка! - растерянно звал Тенгиз, но горы молчали. Ушел ли пес за перевал, к другим пастухам или его приняла волчья стая - так и осталось тайной. Его сыночек заметно вырос, изрядно потолстел, глаза его заблестели предчувствием счастья жизни, и он увлеченно гонялся за козами и лошадьми.
         - Одолжи мне винтовку - попросил художника Тенгиз.
         - Зачем? -
         - Тузика убить -
         - За что?! - закричал художник, закрывая собой облезлую суку.
         - А зачем ОН? - спросил Тенгиз.
        Художник молча вынес из палатки оружие, сраженный “здравым смыслом” Тенгиза.
         - Я уйду - сказал художник - Я не могу этого видеть.
         Толстый белый щенок с черными лапами резво бежал за коровами, козами и людьми, отгоняя стадо в долину.
         СССР вскоре распался. Художник сделался дипломатом. Групповой портрет Мурки, Тузика и щенка был продан на одном из аукционов то ли за пять, то ли за семь тысяч долларов.


                                             



 

                                                                                   Герилья реки
 

       Познаваемость мира не находила подтверждения и не основывалась на фактах. Факты говорили другое: горы - это циклопическая гормошка, сложенная сдвигами литосферы, а все, что дышит на поверхности, возникло из хаоса и является им. Математическая действительность не нуждается в жизни - жизнь отвечает тем же.
        Весь этот псевдоинтеллектуальный вздор лез мне в голову по простой причине - я расстался с женщиной и жил один. Мне казалось, что я остался один в буквальном смысле, а вокруг - все веселятся и любят, мне назло, специально. На самом деле вокруг меня текла обычная жизнь приморского курорта - жара сушила мозги, но не гениталии, каковые наоборот, оживали. В ресторанах, отелях и венерических больницах не хватало свободных мест.
  Слава Б-гу, я улетал из потного рая навстречу прозрачной прохладе гор.
       - Девушка, не хотите покататься на вертолете? - спросил мой попутчик у залетной москвички, только выпорхнувшей из аэробуса.
       - Хочу! - ответила некрасивая женщина с рюкзаком за плечами.
       - Окей - лениво бросил попутчик. Он был похож на киногероя и не ведал отказа.
      Нас было девять мужчин, геологов и геофизиков, занявших места в душном геликоптере, десятой была москвичка. Начальник партии оставался внизу - москвичка, крича сквозь шум вращающихся винтов, продиктовала ему текст телеграммы, которую он согласился передать в Москву:
       - Долетела нормально. Устроилась не в санатории.
Ксюша -                                                          
      Текст нас рассмешил - уж слишком звучал загадочно, особенно, если предназначался мужчине.
      Вертолет взмыл вверх, оставляя внизу летнюю муть - грязные стройки за бортом перестали раздражать, наполняющая их мистика спустилась вниз. Прощайте, пляжи! Горы надвигались на нас, таинственно улыбаясь - не обещая наслаждений, а приглашая, как равных, разделить с ними жизнь.
       Знаете, в геологической жизни всякое случается - странные бывают события, непостижимые. Однажды градины, размером с куриное яйцо, всю ночь хлестали по нашей палатке. Палатка выдержала, даром что выглядит такой хрупкой, как… Ну, как жизнь существа из плоти и крови. Настоящую угрозу мы ощутили утром, когда она миновала: под ярким солнцем стояли порванные, покосившиеся, заваленные ледяными шарами палатки. Градины были словно из хрусталя и сияли, тая - некоторые весили пол-кило.
      Или вот, например. Вы когда-нибудь росой умывались? Обильной, густой , высокогорной? Не из романтических побуждений, а просто потому, что вода кончилась. В конце августа растаял снежник, что сохранился в неглубокой балке, и воду теперь приходилось носить за километр - из озера, в котором - по словам пастухов - жила белая лошадь с жирафьей шеей. Мы им верили, так как пастухи не были сильны в палеонтологии и вряд ли они читали про Несси. А еще как-то они сообщили нам, что в окрестных лесах поймали обезьяну двухметрового роста, скрутили и повезли вниз, в город. Чего в горах только не услышишь! Вечерние костры располагают к раздумьям, но горная философия, даже будучи грустной - не безнадежная хитрость людских низин.
       Красавец-мужчина, назовем его так, и неказистая москвичка жили в одной палатке, отдельной. Днем же общались, как посторонние - как-то он даже спросил меня, кривясь  - Как ее зовут? -
        Это уж слишком, скажете Вы, привирает, наверное, автор. Причины фрейдовской забывчивости не так уж сложны, на самом деле - не живите без любви, и Вы не забудете, как зовут Ваших любимых. Правда, это легче сказать, чем сделать.
        Вертолет уютно уселся на нашей поляне и выключил винты. А прилетали к нам иногда всякие знаменитости и чины - им романтики не хватало на ихних пляжах. Выгружали шоколад, шампанское и стильных девиц - прохлаждались. Вот выгрузились. Сели за сколоченный из досок стол. Гости: некто импрессарио, с дамой. Выпил импрессарио чачи, и отчаянно захмелев, начал говорить:
       - Я тоже знаю красивые тосты. Я, знаете, сейчас был в Колумбии. И вот, значит, Габриэль мне как-то говорит… Да Вы чего, Габриэля не знаете, товарищи ...высокогорные?! Про герилью он мне рассказывал. Это партизанская война у них там, в горах тоже. И я вот что подумал - жизнь всюду находит путь. Как вода из ручья, что течет с гор. Она огибает скалы, течет там, где мягче, кроется, ластится, прижимается к земле, что твой партизан (герильеро по-ихнему) - слабенькая с виду, а такая могучая - дай ей силу - спустится с гор и корабли понесет! Так выпьем же за Жизнь, за эту вечную речную герилью! -
       - Скоро кончатся твои “сто лет одиночества!” - наклонившись над своей дамой, добавил пьяненький импрессарио.
       - И твоя “осень патриарха” ! - хихикнув, сострила дама.
         Потом они улетели, а Ксюша долго мыла посуду. Я в тот день дежурил по кухне и помогал ей. Мы остались вдвоем, остальные пили чай у костра неподалеку. Красавец-мужчина рассказывал анекдоты, и мы слышали смех.
        - Ты знаешь - неожиданно сказала Ксюша - Неделю назад у меня умер сын.

 

                                                    
                                                         


 

                                                                                                        Повседневная Вечность



          У меня оставался час до встречи с тобой, но я уже освободился. Писать не хотелось. Да и о чем писать? О том, что есть - писать бессмысленно. Поэтому я вышел из дома и пошел вверх по улице, задерживаясь у книжных лотков, раскрывая книги и заранее зная, что не куплю ни одной. Мне было не до книг, но я заглядывал в них, как Робинзон, вероятно, всматривался в океан - с абстрактным досужим любопытством. Было много таких, которые я хотел бы прочесть - это были как бы друзья покойного, а дух усопшего, витающий над панихидой, осознавая свой быт, не пытался до них докричаться, хотя по-прежнему их любил.
         Среди засилья убийц и грозных шпионов, ценой в пол-зарплаты, изредка произрастали ростки души: Рамачарака и Фромм, Блаватская и чудесные издания сказок, Даниил Андреев и дневник Дали. По счастью, цены на эти книги были порой даже более высокими, чем на китч, что вызывало в глубине усталой души слабое подобие оптимизма.
         Поцеловав тебя, я обалдел от весны. Мы пошли дальше вдвоем - прости, что я иногда посматривал и на других женщин - уместней будет сказать, что они просто попадались мне на глаза. Ведь весна!
         И мы пришли на выставку, как обессиленные зимой первопроходцы, не смеющие поверить, что когда-нибудь доберутся до лета. В гардеробе музея висело лишь несколько курток, и то в основном детских. Мы повесили твое пальто и мою кожанку рядом с ними - за нее ты несколько беспокоилась, вероятно, не зря. Что в девяносто втором - кража в музее, когда жизнь, и тем более - жизнь ребенка так упала в цене, и в обратной пропорции возросла цена “машинного” производства детей, которым никогда не родиться. Что - кража в музее в век чудес, когда за деньги можно купить советских атомщиков? Какая разница, кто будет финансировать свинство - Советы или Саддам, Каддафи или наследники Хомейни. “Заводной апельсин” так раскрутился со времен хиппи, что сегодня никого больше не удивляет, когда главаря террористов убивают вместе с его детьми. Цивилизация хранит молчание.
        Строго говоря, выставок было три: декоративное искусство Китая, церковная живопись шестнадцатого-восемнадцатого веков и Библия в современной живописи. Мы начали со второй. Мы вошли в музей, и это уже само по себе давало ощущение покоя и незыблемости кратких людских времен. Времена уходили, оставляя лишь даты рождения и смерти их созидателей, потом забывались, поглощаясь бытом, вытеснялись бесконечными очередями других времен и бесконечной важностью стояния в очереди - так называемым духом времени. Зеркало картин отражало пейзажи, лица, моменты - их воплощение останавливало потоки событий, выбирая миг. Музей жил вне времени, о котором напоминала лишь благородная седина старушек, охранявших экспонаты на своих стульях.
        Но кажется, и сама Вечность тоже смертна - ведь бесконечно текущая кровь из ран Христа уже давно не причиняет боль… И вот что пришло мне в голову прямо сейчас - да неужели же Иисус умер только для того, чтобы навсегда остаться в наших глазах распятым? Неужели после двухтысячелетних распятий нельзя написать Христа веселым и счастливым? Лихо ж веруют в него так называемые христиане, молящиеся распятому мужчине, вместо того, чтобы, разметав легионеров Пилата, а заодно и коллаборационистский Синедрион, спасти Иешуа, перевязать раны и сказать ему:
     - Может, хватит, брат, тебе щеку подставлять? Может, хватит молиться? Хоть ты и великий мужчина в мировой истории, но по счастью, не Большой Брат, которого сделали из тебя попы, в сущности, еретики -
       Но иконы дышат любовью, человеческой вполне, не религиозной. Нимб, ореол - биополе? А лица у святых, как ты верно подметила, такие хитрющие, что создается дьявольское наваждение: они и в Б-га-то не веруют, а догматы Веры у них вроде воинского устава. Приказы, как известно, не обсуждаются.
       Посмотрели мы на них и перешли к буддистским святым, точно таким же, только с другого края Земли. Глаза у них раскосые, правда, но Атман такой же Единый, как на западе - Господь.  
       Но нас с тобой, слава Б-гу, двое. И вот, мы с тобой ахнули, увидев в черном футляре так называемый экран - пару стекол, а между ними - все хорошее, что есть в мире для человека - камни и деревья, листья и цветы, воду и даже Небо. Там посреди воды был остров, из скал состоящий, со скал кочевряжились гибкие стволы, и каждый листик был виден, и каждый стебелек травы, а над водой был дом, чтоб жить в нем, а над домом - пагода, ажурная, как цапля на одной ноге, стоящая над водой. А по воде плыла лодка, а над лодкой был парус, и было рулевое весло. Его держал в руках человек - рыбак, видимо. И все это было размером сантиметров двадцать на двадцать, и сантиметров пятнадцать высотой. И все это было сделано из пробки, кроме журавля, чистившего перья в гордом одиночестве. Наверное, это была самка, поджидающая самца.
      Я стоял, смотрел на все это, а душа потихоньку освобождалась. И твоя, правда?
     Что касается современного видения Библии художниками города Н, то они вместо Библии видят свои пропитые и прокуренные мозги, не достигая до душ. Впрочем, одна работа мне понравилась, хотя и на ней Христа волокли на крест - двое, напоминающие то ли урок, то ли сексотов.



                                                





                                                                                                                                   След на песке



      Волны накатывались на берег ритмично и успокаивающе, убаюкивая лежащих на пляже, в поту полудня. Фантастические ожидания в раскаленных добела головах лениво сбывались, а когда это надоедало, мы шли купаться. Выходя из воды и ощущая в голове прохладную бодрость, можно было снова ласково-беззаботно смотреть на мир. Будто никогда не было ни штормов, ни страхов, ни времени, ни злой судьбы. Неожиданно я подумал, что рай, видимо, должен был бы быть именно таким. Ну не смешно ли воображать Эдем похожим на обычный городской пляж? По застарелой привычке к самоанализу, а также от безделья, я попытался додумать эту, с позволения сказать, мысль. Пара девушек, живописно возлежащих неподалеку, добавила мне "райских мыслей", с милой непосредственностью превращающихся в отчетливо-бесстыдные образы, дрожащие в сладком мареве. 
     К счастью, (как я предполагал) никто их не видел и не слышал моих непристойных размышлений. Ведь никто еще не додумался накладывать запрет на мысли, так как телепатия все еще явление достаточно редкое, если существующее вообще. Ну скажите сами, чем еще заниматься на пляже, в нежнейшей тоске?
       Именно там, на пляже - мы начинаем задумываться о всяких странностях, не связанных с обыденной жизнью, и порой додумываемся, кто до солнечного удара, а кто - до осознания Смысла Жизни, как повезет. Последнее - гораздо опаснее, как ты, читатель, будучи взрослым, не раз имел возможность убедиться.

        Вот мы с другом
лениво пообщались о неопознанных летающих объектах, умнее не стали и, поскучав, пошли купаться. Отплыли на пятьдесят метров от берега, до буйка, полюбовались видом. На обратном пути поговорили о телепатии. От скуки поспорили, и выйдя на берег, уверовали в телепатическую действительность. Мы поспорили, что вот эта пара отдыхающих - приехала из Петербурга. Подошли к ним, и извинившись, спросили, откуда они.
         "Из Питера" - отвечает мужчина.
        Мой друг, вместо того, чтоб признать меня телепатом, подозревает подвох. Он утверждает, что наверняка я подслушал разговор, или встречал их раньше. Это неправда. Сам же я склоняюсь к тому, что происшедшее - простая случайность. Но всё-таки... А вдруг? Никто не даст ответ, разве что продолжение опытов. Но продолжать их смешно и лень, слишком жарко. Друг заснул, а я, взяв маску и ласты, вернулся в море, туда - к рыбам и раковинам, где я только гость. Туда, откуда наши предки (по "кощунственной обезьяньей гипотезе", так похожей на правду) некогда вышли. И вот я невесом и свободен, я парю в тёплом пространстве, соленом, как нуклеиновый суп архея, откуда Живые Существа, агрессивно выпрямляясь, завоевали планету - и всё для того, чтобы вернуть меня, скитальца, усталого от истерик цивилизации, в прохладную подводную невесомость. Но потребность дышать воздухом, якобы унаследованная от вышедших на берег монстров, заставляет меня всплыть. Отдышавшись, я снова вытягиваюсь на горячем песке, рядом со спящим другом. Мысли успокаиваются и, совршенно неожиданно, в сознании возникает логическая цепь:
        Эдем - "клубничка" - телепатия, НЛО - подводная экскурсия + попутный обзор вероятного происхождения...
     Вдруг я почувствовал острый интерес к Жизни. Сделав поток сознания объектом наблюдения, я обнаружил закономерности в его "поведении". А что, если попробовать расшифровать их, облечь в понятные знаки?  Отбросим застенчивость и сделаем это, весело, "по-детски", например - вот так:

                     1. Эдем. Какая же бедная у нас жизнь, если рай для нас - это городской пляж!
                          (Сознание чем-то озабочено, и пытается найти причины)

                      2. Психоанализ. Тут я все же слегка постесняюсь, однако ясно, что сознание
                          в поиске причин уперлось в секс. Если позволите аналогию с джазом, то тут синкопа.
                          И что за тема исполняется далее?

                      3. Телепатия. Сознание желает посоветоваться с ДРУГИМИ СОЗНАНИЯМИ?!
                           Уж не потому ли мы не владеем телепатией,
что существует пункт 2?!
                         
                       4. НЛО. Не находя понимания в окружающем мире, сознание устремляется вверх
                            - туда, где якобы пролетают диски,
по каким-то причинам упорно избегающие Контакта.
                            А друг спит.

                       5. Ну если не вверх, не по горизонтали, то - вниз! Совершенно внезапно возникает
                           ассоциация с локатором,
лучом, изучающим пространство. Вниз, в подводные миражи,
                           в первобытную бездну!
Там глубоко, а водоросли и моллюски просят повторить, хотя
                           бы мысленно,
весь Путь, результат которого вскоре вынырнет подышать.
                                                        
       Зачем сознание пытается воссоздать историю? Быть может, оно считает, что где-то по дороге обронило ключик, ведущий в подлинную, настоящую Жизнь?         

      Однако же, мой друг проснулся. Нам пора уходить.Напоследок я еще раз зашел по колено в воду, а потом - на прощание, посмотрел на отпечаток ноги на песке, своей собственной, обыкновенной, почему-то пятипалой, владелец которой, уже одетый и обутый, все стоял и стоял, задумавшись, а волны мягко накатывали на берег, растворяя мой след.



                                                                               


    


                                                                                                                
Шахматы с Патриархом



        Я приходил к Вам играть с постоянством ученика, неизменно проигрывал и приходил снова, без надежды на выигрыш. Обреченный на поражение, естественно, не верит в себя, и я - улыбался, в сотый раз сдаваясь - и начиная с нуля.
        Давно уже мы с Вами начали наши игры, когда - даже не припомню. В отличие от Вас, я не столь силен в хронологии. Вы настолько старше меня, я уж не говорю о Вашем статусе члена горсовета, тем более, что я всего лишь, мягко сказать, не очень везучий разносчик писем. Разумеется, в начале игр я Вам завидовал, и разумеется, перед Вами преклонялся. Не скрою, иногда я думал, что Вы изначально, принципиально непобедимы.
       - Атака двумя конями - страшная вещь. Мат! - резюмировали Вы, изящно беря коня двумя пальцами за загривок и устанавливая вожделенное статус-кво. Свирепая эстетика Ваших слов и действий загоняла меня в угол, обесценивая совсем - мою, и так не слишком соблазнительную, жизнь. Наверное, по последним словам Вы сможете сделать вывод, что я Вас ненавижу. Ну что ж, мой ход первый, и я его делаю. Вы правы - это так, но по совершенно другой причине, чем Вы можете вообразить. Знаю, что Вы очень сильны во всевозможных национальностей - способах защиты, пробить которые при помощи логики практически невозможно. Зная Вас, мне несложно предвидеть ответный ход. Вы сделаете вид, что обиделись. О невинные глаза на холеном лице! Меня? Еще и ненавидеть? Но вся эта "лирика" продолжается лишь до тех пор, пока фигуры не выстроены, то есть нет средств для осуществления Вашей цели. В чем Ваша цель - об этом чуть позже, а пока проанализируем наш дебют.
        Не секрет, что мы с Вами - представители двух противоположных психологических типов. Кшатрия - неприкасаемый, вождь - и даже не раб, просто никто, да и в шахматах, сказать по правде, профан, дилетант. Вы властвовали - я подчинялся - жене, начальству, судьбе, всему и всем. Приходя в шахматный клуб
отдохнуть от социального статуса, я подчинялся Вам. Скажите, почему Вы предпочли равным себе - меня, в качестве партнера? Правила игры для Вас были лишь средством насладиться победой - я сам ощущал себя правилом, через которое не переступить.
       Помните, как в начале времен Вы заносили надо мной нож, чтобы принести в жертву? А когда я чуть-чуть подрос, восхищаясь Вами и чуть-чуть почитывая теорию, Ваш столп был не раз низвергнут вниз. Странно, но выиграв у Вас, я тоже чувствовал себя проигравшим. Потому, что я превращался в Вас. Вот причина моей ненависти - чувствовать себя Вами было отвратительно, хотя и полезно. Почему мне было стыдно чувствовать удовлетворение от победы - над самим Вами? Только тогда я начал понимать, почему Вы выбрали профана себе в партнеры. Лишь вслед за этим я почувствовал себя шахматистом.
       А сколько раз я зевал фигуры, упуская победу? Правила есть правила, скажете Вы - и я соглашусь. Почти. Вы, изредка совершив оплошность, почти всегда, в отличие от меня, успевали вернуть фигуру на безопасное поле. Но ведь тронул - ходи! А почему ты молчал? - спросите Вы, и я не найду ответа. Знаете, чему я удивился, почувствовав вкус шахмат впервые? Тому, насколько правила согласуются с этикой игроков. Вне зависимости от их силы и убеждений - они точны. Вы будете смеяться, если я скажу Вам, что этика согласуется с логикой? Но не будем нырять в философскую бездну. Перейдем в миттельшпиль. Туда, где Ваше дутое величие оказалось гипнозом. Выйдя из под гипноза, я обнаружил, что как шахматист, Вы слабы. Вы слишком желали
легкой победы, и признаю, играли почти честно - но лишь до тех пор, пока я был слаб. Но как я был счастлив в процессе игры, когда туман начал рассеиваться и сквозь него забрезжила неожиданная брешь в Ваших фортификационных заслонах! Жизнь наполнялась Смыслом, вода, струясь, прорывала плотину, и Вы получали мат, не успевая удивиться! Редко, но и Вы бывали шахматистом, забывая об удовлетворении чувства превосходства, ради которого играли. Увидев красивое развитие, Вы изредка решались на жертву. Проиграв игру, я не чувствовал себя ущемленным, любя шахматы за красоту и искомый Смысл. В эти редкие моменты я искренне восхищался Вами, и представьте - любил! Как шахматист - шахматиста.
       Но Солнце снова заходило за горизонт, не имея сил удержаться на небосклоне, и мы с Вами, двое мужчин, живущих в разных мирах, возвращались по домам, уходя из клуба и по пути натягивая привычные маски служащих, мужей и отцов семейств.
       Иногда я ловил себя на банальном сравнении шахмат с жизнью. Оно меня забавляло - Ваша манера игры пародировала Ваш статус члена горсовета, а Ваш ферзь заимствовал у Вас Ваш апломб и стремление к власти. Как и в жизни, за доской Вы руководствовались простой и практичной догмой. Как и на службе, Вы бывали предельно осторожны, хотя и честолюбивы, и не всегда чисты на руку.
       Почему я продолжал сражаться с отчаянием обреченного, проиграв пять партий кряду и не надеясь на выигрыш?! За пределами шахмат для меня не было Жизни, а я считал себя слишком слабым партнером - для настоящего шахматиста. Шахматы помогали отвлечься от беспросветной тоски, из которой не было выхода. Для меня оставалась возможность выбора - между шахматами и самоубийством. Для Вас шахматы работали подтверждением Вашей правды - если выразиться вежливо, прагматизма.    
       Начиная с того периода, когда я несколько вырос, наши партии стали похожи, как близнецы. Начинались они ферзевым гамбитом, Вашим или моим. Дальше - я рвался в бой, забывая о цвете фигур и тылах. Играя белыми и наблюдая "психическую" атаку черных, Вы прятали саркастическую ухмылку. Моя атака захлебывалась довольно быстро, а Вы, искусно используя разрыв между авангардом и тылом и медленно подтягивая силы к наиболее уязвимым местам, взрывали строй атакующих фигур. Как правило, исход партии был предрешен еще в миттельшпиле. Вы выигрывали качество или пару пешек, и, закуривая, расслаблялись.
      Долгое время я исходил из внушенной мне в детстве доктрины - настоящий мужчина не сдаётся ни при каких обстоятельствах, мужественно доигрывая любую игру, даже стопроцентно проигранную. Такая жертвенность радовала Вас, растягивая наслаждение от неизбежной победы. Вы СМАКОВАЛИ её, затягиваясь дорогой сигарой, а я с бессмысленной надеждой - доигрывал, зря надеясь на Вашу оплошность, которая могла бы дать, в лучшем случае, ничью. Аналогии напрашивались: Пилат - Иисус, инквизитор - алхимик, рабовладелец и раб. А шахматы были Жизнью, и всё было, как в Ней - не ответил я на вопрос об Истине, не нашел философского камня, не разорвал свою цепь. Изредка выигрывая, я делал вид, что рад добытому - такой ценой - превосходству. Я не хотел власти, в отличие от Вас - и мои победы не имели для меня никакой цены. Я всего лишь полюбил шахматы, за их логику и объективность. Благодаря им и Вам, мой порожденный судьбой агностицизм стал слабеть.   
      Я сказал, что ненавижу Вас. Простите. Я сильно преувеличил. Все-таки доска и ряды деревянных фигур - не то поле борьбы, страданий и надежд, в которое мы с Вами выходили, уложив фигурки во временное небытие. Но если бы мы с Вами столкнулись на том, подлинном поле - бой был бы бескомпромиссным. Хорошо, что этого не случилось. Вы гордились партбилетом - теперь ходите в церковь. А я так и остался вне партий, разрядов и конфессий, но стал воистину верующим - в познаваемость правил, в шахматы, и в саму Жизнь.   


                 


 

          Атолл ГеоКАД  - стартовая страница сайта, а также краткие описания моих приложений САПР (Систем Автоматического Проектирования / Computer Aided Design) на английском языке.           


            Проект Атолл - Библейский Код в Реальном времени  

     Этот раздел моего сайта предназначен только для читателей, серьезно относящихся к следующим темам:

     1. Возможность существования Другого Разума и Проблема Контакта с гипотетически существующими носителями Другого Разума.

     2. Парапсихология. Возможность существования физического поля, объясняющего такое явление, как телепатия.

     3. Возможность точек соприкосновения между мировыми религиями и наукой. Вероятность объективного (т. е. общего для всех) восприятия действительности и его связь с Распознаванием Образов. Вероятность жизни после смерти.

      По моему скромному мнению, предмет этого раздела имеет прямую связь со всеми тремя пунктами, перечисленными выше. 

     Это чтение не будет легким. Не мне судить, насколько доходчиво изложение моих мыслей, но наверняка чтение потребует от читателя внимательного анализа как прочитанного, так и увиденного им.



        
Перспектива Пути - Второй альбом стихов, а также синтез фотографий и компьютерной графики - 2014 г.

         Нокдаун - здесь любители поэзии могут прочесть первый альбом моих стихов  - 2005 г.

        
Мои стихи на Stihi.ru - древние, старые, относительно и совсем новые стихи можно почитать здесь
 

    
Разумеется, не мне судить и о литературных достоинствах моих произведений, но я считаю их совершенно искренними - и конечно, как любой автор, пишу о том, что считаю важным - для себя и для других.

             Две Стрелы - моя личная страница.  

             
                                                                                                                         

                       
                                                                                              ©Борис Гольдинов 2005-2014